В Иране разворачивается внутриполитический кризис беспрецедентного масштаба. В ночь с 8 на 9 января 2026 года по призыву оппозиционного лидера шахзаде Резы Пехлеви — сына последнего иранского шаха Мохаммада Резы Пехлеви — на улицы иранских городов вышли сотни тысяч людей. Впервые за многие годы протесты получили четкую позитивную цель: не просто свержение исламской республики, но восстановление монархии. Эти события стали кульминацией многолетнего накопления проблем в Иране от экономического коллапса до кризиса легитимности власти.
Первая часть этого обзора Gundogar.media будет опираться на анализ журналиста-востоковеда Никиты Смагина, опубликованный изданием «Медуза», который рассмотрел причины, приведшие к текущей напряженной ситуации в Иране, и ее развитие. Во второй части мы рассмотрим, как иранские потрясения могут отозваться в Туркменистане — на дипломатических отношениях, энергетическом сотрудничестве и внутренней ситуации в стране.
Экономический и институциональный крах в Иране
Еще задолго до нынешних событий было очевидно: Исламская республика Иран вступила в полосу глубокого кризиса. Последние восемь лет экономика демонстрировала стабильно негативные показатели. Ежегодная инфляция держалась на уровне десятков процентов (официально около 40% в год), а цены на базовые продукты для населения росли еще быстрее. Национальная валюта — иранский риал, обесценивалась катастрофическими темпами. Для сравнения: если в 2018 году за 1 доллар США давали порядка 50 тысяч риалов, то к началу 2026 года курс достиг примерно 1,5 миллионов риалов за доллар. Реальные доходы иранцев неуклонно падали, безработица росла. В обществе укоренилось чувство безысходности: люди перестали верить, что завтра их ждет жизнь лучше, чем вчера.
Экономические бедствия усугубились целым узлом структурных проблем. Годы нерыночной политики привели к тому, что страна балансирует на грани топливного голода — бензин в Иране сверхдешевый благодаря субсидиям, и потребление его неуклонно растет, грозя дефицитом. Энергосистема не справляется: хронически не хватает электроэнергии, регулярны веерные отключения света. Водоснабжение тоже под угрозой — из-за засухи, вызванной комбинацией климатических изменений и просчетов властей в управлении водными ресурсами. Все эти проблемы накладываются одна на другую, образуя замкнутый круг кризиса. Создается впечатление снежного кома, который год от года только увеличивается.
Помимо экономики, в Иране фактически случился институциональный коллапс — сломалась прежняя политическая система, десятилетиями игравшая роль предохранительного клапана для недовольства граждан. Речь о противостоянии умеренно-реформистского и консервативного лагерей внутри правящей элиты. Начиная с 1990-х годов и вплоть до 2010-х эта двухполюсная модель позволяла обществу выпускать пар: на выборах президента и парламента люди имели шанс поддержать относительно либеральных кандидатов, обещавших ослабление изоляции и внутренние реформы. Хотя верховная власть духовного лидера ставила жесткие рамки, тем не менее существовал маятник: периоды относительной открытости (при реформистах вроде президентов Сеида Мохаммада Хатами или Хасана Рухани) сменялись периодами закручивания гаек (при консерваторах вроде Махмуда Ахмадинежада или других). Система была далека от демократии, но давала надежду на постепенные перемены.
Эта конструкция рухнула после 2018 года. Тогда выход США из ядерного соглашения и возобновление жестких санкций обернулись экономическим шоком и разочарованием в лагерях «системных либералов». Консервативная элита воспользовалась ситуацией, чтобы устранить реформистов из политики. На выборах 2020—2021 годов Совет стражей конституции Ирана не допустил к участию популярных умеренных кандидатов. В итоге парламент (меджлис) полностью заполнили консерваторы, а в 2021 году на «выборах без выбора» президентом стал ультраконсервативный Ибрагим Раиси — выходец из судебной системы с репутацией мрачного карателя. Однако победители просчитались: лишившись оппозиции реформаторов, иранское общество вовсе не перешло на сторону консерваторов. Оно просто потеряло остатки веры в выборы. Власть превратилась в нечто чуждое и далекое от народа. Спустя пару лет, осознав глубину кризиса легитимности, режим попытался отыграть назад — в 2024 году на пост президента был выдвинут малоизвестный реформатор Масуд Пезешкиан, чтобы создать иллюзию смены курса. Но было поздно: доверие к системе исламской республики как таковой оказалось подорвано. Большая часть иранцев отныне хотела не косметических реформ, а демонтажа всей устаревшей модели власти.
Таким образом, к 2025 году Иран подошел с разомкнутым «предохранителем» внутри страны и взрывным набором проблем. Кризис легитимности власти ясно проявился еще в конце 2022 года, когда по всей стране прокатилась волна протестов под лозунгом «Женщина. Жизнь. Свобода» (после убийства силовиками молодой курдянки Махсы Амини). Если экономический бунт 2019 года (из-за повышения цен на бензин) подавили ценой около 1500 убитых иранцев, в основном бедняков, то в 2022-м на улицы вышли представители почти всех социальных слоев. Многотысячные демонстрации охватили все регионы и не стихали почти три месяца. Их требования быстро эволюционировали от отмены принудительного ношения хиджаба к открытым политическим лозунгам: «Не хотим исламскую республику!», «Смерть Хаменеи!». Режим ответил репрессиями — по правозащитным данным, осенью 2022 года силовики убили более 500 протестующих, тысячи людей были арестованы. Но сломить протестный дух полностью уже не удалось. С 2023 года в Иране фактически установилось состояние перманентного протеста: пусть это были в основном локальные акции — то фермеры перекрывают дорогу из-за отсутствия воды, то учителя требуют невыплаченной зарплаты, то пенсионеры митингуют за повышение пенсий, — однако едва ли проходил месяц без какой-либо акции неповиновения. Общество закипало, а власть больше не имела ни ресурса доверия, ни механизма диалога с гражданами.
Протестующая держит портрет Махсы Амини на акции протеста членов иранской диаспоры в Брюсселе. Сентябрь 2022 года. Фото: Kenzo Tribouillard/AFP/Getty Images
Махса Амини — иранка курдского происхождения. 13 сентября 2022 года 22-летняя Махса была арестована в Тегеране сотрудниками Назидательного патруля полиции религиозной нравственности правительства Ирана (религиозная полиция) за неподобающее ношение хаджаба, не соответствуюшее государственным стандартам, и через 3 дня погибла в результате избиений и пыток. Смерть Махсы Амини положила начало протестному движению «Женщина, жизнь, свобода».
Внешние обстоятельства также способствовали ослаблению режима. После 2018 года Иран оказался под удушающими санкциями, отрезан от значительной части мирового рынка. Экономика ушла в пике, обвал риала и рост цен взвинтил недовольство бытовыми трудностями. Одновременно Тегеран увяз в геополитическом противостоянии с заведомо более сильными противниками — США и Израилем. Летом 2025 года произошла тяжелая 12-дневная война между Ираном и Израилем (с участием проиранских сил в регионе), которая закончилась унизительными потерями для иранской стороны. Этот конфликт оголил полную несостоятельность амбиций Тегерана: ни экономических, ни военных ресурсов для успешной борьбы с мировыми и региональными державами у Ирана не оказалось. Таким образом, к концу 2025 года режим аятолл столкнулся сразу с двумя смертельными угрозами — внутренним взрывом недовольства и внешним давлением, и оба фактора лишь усиливали друг друга.
«Возвращение шаха»: Реза Пехлеви и январские демонстрации
На этом фоне начало 2026 года выдалось для Ирана историческим. Оппозиция, разбитая на фрагменты и загнанная в подполье или эмиграцию, неожиданно получила объединяющий символ. Им стал Реза Пехлеви — 65-летний сын свергнутого в 1979 году шаха Мохаммада Резы Пехлеви, живущий в изгнании. Ранее Пехлеви-младший не воспринимался большинством иранцев как реальный лидер: он занимался правозащитной деятельностью и критикой исламского режима на международной арене., однако внутри Ирана о нем знали скорее понаслышке. И хотя на некоторых протестах прошлых лет звучали монархические лозунги, они не были доминирующими. Многие вообще считали Резу недостаточно харизматичным и опытным, чтобы возглавить страну.
Все изменилось в первую неделю января 2026-го. Пехлеви через соцсети и медиаресурсы в эмиграции призвал соотечественников выйти на решающие акции протеста 8 и 9 января. Неожиданно его призыв сработал: народ откликнулся массово. Уже 8 января по всей стране прошли крупнейшие за последние десятилетия демонстрации. В Тегеране выстроились километровые колонны протестующих; в исторически беспокойном городе Мешхеде толпы взяли под контроль ряд районов. Акции прокатились от западного Керманшаха до провинций на востоке. Лозунги скандировали как антирежимные («Смерть диктатору!»), так и пророялистские — люди открыто приветствовали возвращение Пехлеви. По сути, стихийно произошло то, чего режим больше всего боялся: разрозненное недовольство обрело единого лидера и общую цель. Даже те, кто вчера не считал себя монархистом, сегодня скандируют за шаха — просто потому, что это реальный сценарий смены власти, понятный и вдохновляющий.
Важна не столько фигура самого шахзаде (наследного принца), сколько социальный сдвиг, который случился в умах протестующих. После десятилетий борьбы «против» — против шаха, против исламского правительства, против конкретных персон — люди наконец-то сформулировали, ЗА что они борются. Теперь на повестке не абстрактные требования улучшить экономику или убрать того или иного чиновника, а реставрация монархии как символ разрыва с 47 годами исламского правления. Это чрезвычайно мощный эмоциональный импульс: ощутив свою силу в единстве, сотни тысяч иранцев поверили, что способны вернуть утраченную родиной дорогу. Как отмечает Никита Смагин, исламская республика еще никогда не сталкивалась с настолько целеустремленным и консолидированным запросом на перемены. Даже если власти удастся на время подавить эти выступления, Иран уже не станет прежним.
Реакция же Верховного лидера Ирана аятоллы Сейеда Али Хосейни Хаменеи и его режима предсказуема: силовики пытаются задушить протест стрельбой и арестами. В первые же дни января были убиты десятки участников митингов, тысячи человек арестованы по всей стране. Интернет отключен, города патрулируют Корпус стражей исламской революции и спецподразделения полиции. Хаменеи выступил по телевидению, заклеймил протестующих как «пособников врагов» и пообещал навести порядок любыми средствами. Тем не менее, времени у властей мало: центр сопротивления находится как внутри страны (на улицах), так и вне ее — в лице самого Резы Пехлеви и диаспоры, заручившихся негласной поддержкой Запада. Так, президент США Дональд Трамп уже открыто одобрил действия иранской оппозиции, пообещав помочь ей «добиться победы». На фоне глубокого кризиса легитимности такие внешние сигналы лишь подогревают уверенность протестующих в том, что дни исламского режима сочтены.
Акция протеста в городе Керманшах на западе Ирана. 8 января 2026 года. Фото: Meduza.io / Kamran / MEI / SIPA / Scanpix / LETA
Иранско-туркменские отношения
Драматические процессы в Иране не могут не затрагивать соседний Туркменистан. Общая граница между странами протянулась почти на тысячу километров, и Туркменистан исторически поддерживал с Ираном добрососедские отношения. Еще с 1990-х Иран оставался одним из немногих внешнеполитических партнеров нейтрального Туркменистана, предоставляя выход к Персидскому заливу и выступая покупателем туркменского природного газа. В последние годы, при президенте Ибрагиме Раиси, двусторонние связи даже укрепились: Тегеран провозгласил курс на «политику добрососедства», стремясь наладить экономическое сотрудничество с соседями. В 2022 году новый туркменский президент Сердар Бердымухаммедов совершил официальный визит в Тегеран, где стороны подписали пакет соглашений о торговле, транспорте и энергетике. Был возобновлен прерванный было контракт на поставки туркменского газа в Иран — через схему свопа с Азербайджаном Иран снова начал получать туркменское голубое топливо для своих северных провинций. Казалось, старые разногласия — например, многолетний спор из-за иранского долга в почти $2 млрд за газ — удалось сгладить на фоне новых геополитических реалий.
Однако внезапная гибель Ибрагима Раиси весной 2024 года (он трагически погиб в авиакатастрофе) стала серьезным потрясением для иранской политической сцены и косвенно отразилась на Ашхабаде. Раиси был для Туркменистана предсказуемым и надежным партнером: будучи консерватором, он тем не менее ценил прагматичные сделки и лично гарантировал выполнение договоренностей с туркменской стороной. После его смерти Туркменистану пришлось выстраивать отношения с новым иранским руководством. Президентом Ирана стал Масуд Пезешкиан — представитель умеренных сил, выдвинутый, чтобы стабилизировать ситуацию. Ашхабад, придерживающийся принципа невмешательства, выразил соболезнования по случаю гибели Раиси (Национальный лидер туркменского народа Курбанкули Бердымухаммедов даже побывал на поминках в Тегеране) и подтвердил приверженность прежним договоренностям. Уже в декабре 2025 года на международном форуме в Ашхабаде туркменская сторона принимала нового президента Ирана наряду с лидерами других стран региона. Формально дипканалы и контакты сохранились на высоком уровне.
Тем не менее, продолжающийся кризис в Иране осложняет двустороннюю повестку. Туркменское руководство обеспокоено, что хаос и неопределенность в Тегеране могут приостановить совместные проекты. Скажем, обсуждавшееся ранее долгосрочное соглашение о всеобъемлющем партнерстве между Туркменистаном и Ираном на 20 лет теперь откладывается в сторону — иранцам явно не до этого. Регулярные встречи межправительственных комиссий срываются: чиновники в Иране либо заняты внутренними проблемами, либо вообще ушли в отставку на волне политических чисток. Дипломатические отношения сохраняются корректными, но становятся более формальными. Ашхабад старается лишний раз не комментировать иранские события публично, чтобы не испортить отношений ни с действующими властями, ни с возможной новой властью, если режим падет.
Отдельный вопрос — безопасность и пограничное сотрудничество. Если протесты в Иране перерастут в более жесткое противостояние или гражданскую войну, Туркменистан рискует столкнуться с потоком беженцев и проникновением нестабильности через границу. На севере Ирана, в области, известной как Туркменсахра, проживает до двух миллионов этнических туркмен. В случае затяжной смуты эти люди теоретически могут искать убежища в исторической родине на севере. Туркменское правительство, помнящее уроки Сирии и Афганистана, явно не хочет подобного сценария. Уже сейчас, по неофициальным данным, усилен погранконтроль, начаты учения по предотвращению массового перехода через границу. Ашхабад и Тегеран ранее успешно взаимодействовали по вопросам приграничной безопасности — например, пресекали каналы наркотрафика из Афганистана. Сейчас это сотрудничество под угрозой: у Ирана может просто не хватить сил для совместной охраны рубежей, если ситуация выйдет из-под контроля.
В энергетической сфере туркмено-иранские связи также балансируют между радужными перспективой и риском полной остановки. С одной стороны, нынешние протесты и санкционное давление на Иран ограничивают его собственный экспорт нефти и газа. Это означает, что Иран по-прежнему заинтересован в туркменском газе для внутренних нужд (особенно для севера, где в холодные зимы не хватает топлива). Даже во время январских волнений Тегеран не прекращал технически обмен газом с Туркменистаном по своп-схеме — население не должно мерзнуть, иначе недовольство только усилится. Туркменистан, обладая значительными запасами природного газа, потенциально выигрывает от дефицита энергоносителей у соседа: Ашхабад готов нарастить поставки, если будет спрос. Более того, долгожданная отмена западных санкций против Ирана (в случае смены режима) могла бы открыть интересные возможности: например, строительство новых трубопроводов через Иран в Турцию и дальше в Европу, что давало бы Туркменистану альтернативный экспортный маршрут. Раньше такие проекты блокировались и политически (санкциями США, конкуренцией Ирана с Азербайджаном), и экономически. Но если в Тегеране установится прозападное правительство (скажем, при возвращении монархии или приходе либеральной администрации), оно будет стремиться интегрироваться в мировые рынки и, возможно, поддержит идею транзита туркменского газа через свою территорию. Это могло бы стать мощным стимулом для туркменской экономики и снизить ее зависимость от единственного покупателя — Китая.
Национальный лидер туркменского народа К. Бердымухаммедов на приеме у Верховного лидера Ирана Али Хаменеи. Слева — президент Ирана Масуд Пезешкиян. 28 августа 2024 года. Фото: IFP News
С другой стороны, неопределенность в Иране несет и негативные риски для энергетического сотрудничества. Во-первых, обострение санкций (если нынешний иранский режим закрутит гайки и вызовет еще большую враждебность Запада) может ударить и по Туркменистану: любая компания, торгующая с иранцами, рискует столкнуться со вторичными санкциями. Туркменские власти, правда, давно научились работать в полутеневом режиме, рассчитываясь бартером или через обходные схемы — благо экономика страны и так мало интегрирована в мировую финансовую систему. Но масштабных инвестиций и технологий из Европы в совместные с Ираном проекты в таких условиях точно не дождешься. Во-вторых, если в Иране произойдет смена режима и новая власть сблизится с Западом, Туркменистан столкнется с конкуренцией: богатейшие иранские газовые месторождения могут выйти на рынок и оттеснить туркменский газ, например, в Турции или Южной Азии. До сих пор Иран, будучи под санкциями, не мог полноценно занять эти ниши, чем и пользовался Ашхабад. В будущем же Тегеран может из партнера превратиться в экономического соперника, продавая свой газ по тем же направлениям, куда метит Туркменистан (в том числе в Европу). Таким образом, Ашхабаду важно внимательно следить за ходом иранского кризиса и заблаговременно выстраивать свою стратегию — будь то углубление связей с Ираном или диверсификация маршрутов экспорта газа (включая возобновление идеи Транскаспийского газопровода в обход Ирана).
Эхо иранских протестов в туркменском обществе
Наконец, самое тонкое и, возможно, тревожащее туркменские власти измерение иранского кризиса — это возможный отклик среди населения Туркменистана. Страны сближает авторитарный характер правящих режимов и многолетнее подавление инакомыслия. Однако если в Иране при всех ограничениях существуют зачатки гражданского общества, выборы (пусть несвободные) и традиция уличного протеста, то в Туркменистане за годы независимости публичное несогласие было фактически искоренено. Туркменская власть — одна из самых жестких диктатур мира, неизменно занимала последние места в рейтингах свободы слова и гражданских свобод. Любые попытки собрать митинг или создать оппозиционную группу караются немедленно: арестами, ссылками, увольнениями. В обществе культивируется культ личности президента, действует тотальная цензура СМИ и интернета. На этом фоне идея массового протеста внутри страны выглядит практически немыслимо.
Тем не менее, социальное недовольство в Туркменистане никуда не делось — оно лишь загнано вглубь. Экономические условия для простых людей остаются тяжелыми: несмотря на колоссальную выручку от экспорта газа, значительная часть населения живет бедно, во многих регионах хронически не хватает продовольствия. Последние несколько лет периодически возникали перебои с мукой, растительным маслом, сахаром — ключевыми продуктами, которые выдаются по государственным ценам. В августе 2023 года в городе Туркменбаши даже произошла необычная для Туркменистана сцена: несколько сотен жителей (преимущественно женщин) спонтанно собрались у здания мэрии, требуя решить проблему отсутствия муки и масла в государственных магазинах. Это была фактически первая за десятилетия открытая акция протеста в стране. Она завершилась мирно — местный глава администрации выслушал людей и обещал исправить ситуацию, после чего толпа разошлась. Но сам факт такого протеста показал, что отчаяние может превысить страх даже в условно послушном туркменском обществе.
Новость о многотысячных митингах в Иране, о шатании трона аятолл и тем более о появлении реального претендента на власть — все это наверняка отслеживается образованной частью туркменского общества. Официально государственные СМИ Туркменистана, разумеется, молчат либо минимизируют иранские события. Но в эпоху интернета (пусть даже и цензурированного) полностью скрыть такую информацию трудно. Тем более что среди туркменской элиты, бизнес-кругов, студентов, обучающихся за рубежом, хватает людей, которые получают альтернативные новости. Для них иранские протесты служат своего рода прецедентом: если иранцы после стольких лет репрессий смогли подняться и бросить вызов теократической диктатуре, то неужели туркмены обречены вечно терпеть свой режим? Этот вопрос может и не звучит пока вслух на улицах Ашхабада или Дашогузa, но обсуждается на кухнях, в социальных сетях и мессенджерах.
Конечно, между ситуациями двух стран есть огромная разница. В Туркменистане отсутствует сколько-нибудь известный оппозиционный лидер внутри или вне страны, способный вдохновить народ, подобно тому как Реза Пехлеви вдохновил иранцев. Туркменская оппозиция в изгнании очень раздроблена и слаба, внутри страны политические активисты либо уничтожены физически, либо изолированы. Народ за долгие годы привык проявлять лояльность внешне и обсуждать проблемы лишь в узком кругу. Даже экономический кризис конца 2010-х — начала 2020-х (когда после падения цен на газ были очереди за хлебом и введены продуктовые карточки) не вылился в сколько-нибудь заметные выступления, кроме отдельных всплесков возмущения в социальных сетях. Тем не менее, пример Ирана — ближнего соседа, с которым у туркмен есть и родственные, и культурные связи — невольно заставляет задуматься. Многие туркмены критически настроены к своей власти, особенно городская интеллигенция, молодежь, которая имеет возможность сравнить жизнь в Туркменистане с другими странами. Для них иранские события — дополнительный аргумент, что авторитаризм не вечен, и что закрытость и репрессии в конечном итоге приводят к взрыву.
Власть Туркменистана, скорее всего, сделает все, чтобы предотвратить любое «эхо» иранских протестов у себя дома. Можно ожидать еще более жесткой цензуры: запрета упоминаний о событиях в Иране, подавления частных разговоров на эту тему. Уже сообщалось, что в 2025 году туркменское правительство усилило блокировки Интернета — видимо, опасаясь проникновения «цветных» настроений из-за рубежа. Показательно и молчание Ашхабада в отношении Ирана на официальном уровне: ни слова критики в адрес действий иранских властей, но и явного одобрения разгону протестов тоже нет. Туркменистан словно затаился, наблюдая, кто выйдет победителем. Такой подход объясним: прямое оправдание иранских репрессий выглядело бы признанием собственной уязвимости, а поддержать протестующих — значит навлечь гнев нынешнего правящего режима (пока он еще у власти) и подать сигнал собственному населению. Поэтому Туркменистан выбрал выжидательную нейтральность.
Можно предположить, что в случае успешного свержения исламистского режима и установления в Тегеране более либерального правительства, психологическое воздействие на туркменское общество будет значительным. Соседняя большая страна сбросит диктатуру — это неизбежно вдохновит и усилит давление на туркменских властей со стороны народа, пусть даже неявно. Люди начнут требовать хотя бы небольших послаблений, реформ, видя пример Ирана. Даже сейчас в Туркменистане зреет запрос на перемены: Сердар Бердымухамедов, унаследовав власть от отца, не оправдывает надежды на новую политику. Реальных реформ не произошло — все те же портреты (теперь и отца, и сына) на каждом шагу, те же запрещенные сайты, ограничения не только на выезд из страны, но и свободное перемещение внутри нее, показная роскошь ашхабадских дворцов на фоне бедности в регионах. Социальный контракт, при котором народ терпит несвободу в обмен на базовую экономическую стабильность, начинает буксовать по мере того, как эта якобы стабильность дает все больше сбоев. Иран показал, что терпение народа не бесконечно.
Впрочем, не стоит ожидать быстрого революционного сценария в самом Туркменистане. Система там более монолитна, силовые структуры полностью лояльны семейству Бердымухаммедовых, а общество запугано и атомизировано. Однако уроки Ирана туркменским элитам игнорировать нельзя. Нынешний кризис в Иране наглядно продемонстрировал, к чему приводит сочетание экономического упадка, изоляции, коррупции и отсутствия каналов для диалога с гражданами. Рано или поздно это рождает взрыв. Туркменистан пока уверяет себя, что его статус «вечно нейтрального» государства и тотальный контроль внутри позволят избежать судьбы соседей по Ближнему Востоку. Но мир меняется: даже самые закрытые режимы не могут полностью оградить своих граждан от внешних идей и примеров. Сегодня таким примером стал Иран — страна, где люди вышли отстаивать свое достоинство и право выбирать курс развития. Это пример горький для авторитарных правителей, но обнадеживающий для народов, жаждущих свободы. Насколько сильным будет эхо иранских событий в туркменском обществе, покажет время. Но уже сейчас ясно: тень иранской революционной волны ложится на всю Центральную Азию, напоминая, что перемены возможны везде.
