В пятницу 27 февраля 2026 года Пакистан подверг бомбардировке столицу Афганистана Кабул, а также две другие провинции, после того как накануне афганские талибы объявили о крупном наступлении на пакистанские позиции вдоль межгосударственной границы.
Члены правительства Пакистана высоко оценили действия своей армии, в том числе премьер-министр Шехбаз Шариф, который заявил, что вооруженные силы его страны способны «сокрушить» всех своих врагов. А министр обороны Пакистана Хаваджа Асиф и вовсе объявил «открытую войну» Исламскому Эмирату Афганистан.
«После вывода сил НАТО ожидалось, что в Афганистане наступит мир и талибы сосредоточатся на интересах афганского народа и стабильности в регионе. Однако талибы превратили Афганистан в колонию Индии. Они собрали на афганской земле террористов со всего мира и принялись экспортировать терроризм. Они лишили собственный народ основных прав человека. Отняли у женщин те права, которые дарует им ислам. Пакистан прилагал все усилия, чтобы сохранить нормальную обстановку — напрямую и через дружественные страны. Мы вели полноценную дипломатию. Но талибы стали марионеткой Индии. Сегодня, когда была предпринята попытка напасть на Пакистан, — слава Аллаху — наши вооружённые силы дают решительный ответ. В прошлом роль Пакистана была позитивной. Пятьдесят лет мы принимали у себя пять миллионов афганцев. И сегодня на нашей земле миллионы афганцев зарабатывают себе на хлеб. Наше терпение иссякло. Теперь между нами открытая война. Теперь грянет буря. Пакистанская армия пришла не из-за океана. Мы ваши соседи — и мы знаем вам цену», — написал Хаваджа Асиф.
Эскалация между Пакистаном и афганскими талибами в феврале 2026 года — не просто еще одна вспышка военной агрессии в хронически нестабильном приграничье. Это событие, которое меняет геополитическую конфигурацию всего «большого» региона: от Аравийского моря до берегов Амударьи. Для Туркменистана, годами продвигающего проект магистрального газопровода Туркменистан—Афганистан—Пакистан—Индия (ТАПИ) как главный инструмент экспортной диверсификации, происходящее означает не очередную задержку, к которым с начала 90-х все уже привыели. Речь идёт о системном кризисе той самой среды, без стабилизации которой газопровод не может быть достроен и запущен.
Чтобы понять, почему так случилось, необходимо проследить историю конфликтов и противоречий, которые на протяжении столетий определяют судьбу этого перекрёстка цивилизаций.
Бойцы сил безопасности талибов на зенитном орудии несут дежурство в ожидании пакистанских авиаударов вблизи линии Дюранда. Район Гурбуз провинции Хост, 27 февраля 2026 года. Фото: AFP
Колониальное наследие: линия Дюранда как постоянный источник войны
В 1893 году британский дипломат Мортимер Дюранд и афганский эмир Абдур-Рахман-хан подписали соглашение о границе, проведя по карте так называемую линию Дюранда, разрезавшую пополам пуштунские племенные территории. Британская Индия получила буферную зону; Афганистан — незаживающую рану в национальной идентичности.
Когда в 1947 году Британская Индия была поделена на Индию и Пакистан, Афганистан выступил против принятия Пакистана в ООН еще на стадии подачи заявки. Кабул отказывался признавать линию Дюранда и выдвигал претензии на пуштунские земли к востоку от неё. С тех пор прошло много лет, но противоречие никуда не делось — оно лишь меняло формы.
При королях, при Народно-демократической партии, при моджахедах, при первом правлении талибов и после американского вторжения 2001 года линия Дюранда оставалась источником взаимного недоверия. Когда талибы вернулись к власти в 2021 году, они продолжили ту же политику: отказались признавать границу, раздражённо отреагировали на строительство Пакистаном пограничного забора и в конечном счёте дали убежище боевикам Техрик-и Талибан Пакистан (ТТП) — пакистанским талибам, ведущим вооружённую борьбу против Исламабада.
Протяжённость линии Дюранда — около 2640 километров. Она пролегает через горные перевалы, пустоши и исторические торговые пути, которые никогда не знали эффективного государственного контроля. Это и есть главная операционная среда нынешнего конфликта.
На протяжении десятилетий пакистанская ISI — основной орган внешней разведки и контрразведки Пакистана, рассматривала Афганистан как зону «стратегической глубины», пространство для размещения лояльных сил, контролирующих пути к Центральной Азии, а главное — как тыловой плацдарм для отступления, переброски войск и организации сопротивленияв случае войны с Индией и возможного прорыва индийских войск вглубь пакистанской территории. Именно ISI стояла за созданием и поддержкой движения «Талибан» в 1990-х. Исламабад ожидал, что афганские талибы, вернувшись к власти в 2021 году, станут его послушными партнёрами.
Этого не случилось. Талибы демонстрируют жёсткую приверженность афганскому суверенитету, отказываются принять линию Дюранда в качестве законной границы и оказывают поддержку ТТП. В результате Пакистан оказался в парадоксальной ситуации: режим, которому он помог прийти к власти, превратился в экзистенциальную угрозу для его собственной государственности.
Сотрудники пакистанской полиции осматривают повреждённые автомобили на месте теракта у здания районного суда в Исламабаде. 11 ноября 2025 года. Фото: AFP
2025 год стал одним из наиболее кровопролитных за последнее десятилетие. По данным аналитиков ACLED — американской некоммерческой организации, работающей с данными о локациях и событиях вооруженных конфликтов по всему миру, ТТП совершила более 1000 нападений на военные, правительственные, социальные и прочие объекты в Пакистане только за один этот год. В 2026 году активность ТТП продолжилась серией терактов в Исламабаде, Баджауре и Банну и, по словам пакистанских военных, чаша их терпения переполнилась. 22 февраля 2026 года ВВС Пакистана нанесли массированные авиаудары по провинциям Нангархар и Пактика, заявив об уничтожении баз подготовки талибов. Талибы ответили масштабной военной операцией вдоль всей линии Дюранда. Пакистан в ответ атаковал Кабул, назвав это началом операции «Ghazab lil Haqq» («Гнев во имя истины»).
В октябре 2025 года в Дохе прошли переговоры между представителями Афганистана и Пакистана, при посредничестве Катара (и, по некоторым данным, Турции). Подробной публичной информации об этом событии немного — переговоры проходили закрыто, и итоговый документ так и не был опубликован. Известно следующее: после серии кровопролитных приграничных столкновений сторонам удалось каким-то образом договориться о прекращении огня. Процесс продолжился в ноябре, но формального мирного соглашения так и не было подписано. Это перемирие с самого начала было хрупким: Пакистан настаивал на том, чтобы талибы приняли меры против ТТП, талибы требование отвергали. В итоге все катарские договоренности продержались лишь несколько месяцев — февральская эскалация 2026 года их фактически похоронила.
Соседи
Геополитика субконтинента немыслима без понимания индо-пакистанского соперничества — одного из наиболее долгих и опасных в мире. С момента раздела Британской Индии в 1947 году страны прошли через четыре полноценные войны, десятки приграничных столкновений и непрерывную взаимную дестабилизацию через посредников. Пик последнего обострения — конфликт 2025 года (операция «Синдур»), завершившийся при посредничестве США, пока Дональд Трамп еще надеялся получить Нобелевскую премию мира.
В контексте пакистано-афганской войны Индия сделала неожиданный шаг: начала сближение с талибами. Ещё в октябре 2025 года министр иностранных дел Афганистана Амир Хан Муттаки совершил визит в Нью-Дели — первый контакт такого уровня с момента возвращения талибов к власти. Индия повысила статус своей миссии в Кабуле до уровня посольства и стала одной из первых стран, де-факто нормализовавших отношения с правительством талибов.
Логика этого сближения прозрачна: «враг моего врага». Индия традиционно вкладывала значительные ресурсы в Афганистан — более 3 миллиардов долларов инфраструктурных инвестиций до 2021 года. Теперь она видит в ухудшении афгано-пакистанских отношений возможность вернуть утраченное влияние и открыть логистический коридор к Центральной Азии в обход Пакистана, через иранский порт Чабахар.
Пакистан отреагировал болезненно. Министр обороны Х. Асиф прямо обвинил талибов в том, что они превратили Афганистан в «колонию Индии». Обвинение риторически избыточное, но симптоматичное — Исламабад воспринимает сближение Дели с Кабулом как стратегическое окружение.
Однако было бы ошибкой полагать, что непрекращающаяся стрельба вдоль линии Дюранда, в Джамму и Кашмире — это только дело Афганистана, Пакистана и Индии. За спинами воюющих сторон стоит группа заинтересованных наблюдателей, которых американский сенатор Митч Макконнелл как-то назвал «новой осью зла»: Россия — Китай — Иран, а также примкнувший к ним внешне тихий и беспомощный Туркменистан.
Китай последовательно выстраивает своё присутствие в регионе на основе экономической интеграции, стараясь не придавать большого значения военным авантюрам. Ключевой инструмент — Китайско-пакистанский экономический коридор (КПЭК), флагманский проект инициативы «Пояс и путь» с инвестициями, превышающими 55 миллиардов долларов. КПЭК связывает западные провинции Китая с портом Гвадар на Аравийском море, давая Пекину стратегический выход к морским путям без зависимости от Малаккского пролива.
В мае 2025 года министры иностранных дел Китая, Пакистана и Афганистана подписали в Пекине соглашение о расширении КПЭК на афганскую территорию. Для Пекина это решение двойственно: с одной стороны, оно открывает доступ к афганским полезным ископаемым (крупнейший в мире запас лития, редкоземельные металлы, медь) и укрепляет западный фланг Китая. С другой — ставит его в сложное положение в условиях открытого военного конфликта между его беспокойными партнёрами — Пакистаном и Афганистаном.
Показательна деталь: КПЭК проходит через Пакистан-оккупированную часть Кашмира — территорию, которую Индия считает своей. Именно это делает китайский инфраструктурный проект неприемлемым для Нью-Дели и укрепляет связку Китай — Пакистан как стратегический противовес индийским амбициям.
Россия избрала иную тактику. После вывода советских войск из Афганистана в 1989 году Москва долгое время занимала позицию осторожного наблюдателя в центральноазиатских делах. Возвращение талибов в 2021 году поставило неудобный вопрос: как выстраивать отношения с режимом, официально признанным в самой России террористической организацией?
Контекст, в котором Кремлю пришлось искать ответ, оказался крайне невыгодным. Агрессивное вторжение в Украину в феврале 2022 года нанесло российскому влиянию в мире серьёзный удар. Значительная часть мирового сообщества разорвала или заморозила отношения с режимом Владимира Путина. Оставшиеся формальные партнёры вынуждены постоянно оглядываться на санкции, способные больно ударить по любому, кто поддерживает деловые связи с Россией. В результате Москва оказалась в дипломатической изоляции, которую вынуждена компенсировать поиском партнеров по принципу «на безрыбье и рак — рыба».
Именно в этом контексте следует понимать инициированный в 2025 году процесс исключения талибов из российского реестра террористических организаций. Формально это преподносится как прагматичный шаг — стремление стабилизировать южный фланг и не допустить распространения нестабильности в Центральную Азию, традиционную зону российского влияния. Однако в действительности за этим шагом стоит и банальная нужда: лишившись цивилизованных партнёров, Москва вынуждена искать опоры там, где ещё недавно не стала бы этого делать.
Энергетическое измерение этой политики также очевидно. Россия рассматривает возможность задействовать советскую газопроводную инфраструктуру «Средняя Азия — Центр» для переброски газа через Туркменистан в направлении Южной Азии. Это позволило бы частично компенсировать потерю европейских рынков. Однако реализация подобных планов требует именно того, чего сейчас нет: стабильного Афганистана.
Открытая война между Пакистаном и афганскими талибами ставит Москву в неловкое положение: она ведёт диалог с обеими сторонами и не может открыто встать ни на чью сторону. Для России, и без того ослабленной и изолированной, это ещё одна позиция, которую трудно удержать.
Ирано-израильское противостояние, на первый взгляд, представляется далёким от афгано-пакистанского конфликта. Однако связи здесь более глубокие, чем кажется.
Иран — непосредственный сосед как Афганистана, так и Пакистана, исторически поддерживал афганских шиитов (прежде всего хазарейцев) и всегдя относился к талибам настороженно, несмотря на выглядещее прагматичным взаимодействие. Сегодня, в условиях резко нарастающей напряжённости на Ближнем Востоке Иран испытывает сильное двойное давление: военно-стратегическое со стороны Израиля и США, и экономическое — из-за санкций. Это существенно ограничивает его способность активно влиять на ситуацию у северо-восточных границ.
Иранский порт Чабахар в Оманском заливе — ключевой элемент в этом уравнении. Индия вложила значительные ресурсы в его развитие именно потому, что он позволяет обойти Пакистан и получить доступ к Афганистану и Центральной Азии. В условиях ирано-израильской и ирано-американской напряжённости судьба Чабахара как маршрута для индийской торговли с Афганистаном остаётся неопределённой — санкционные риски никуда не делись, и это, судя по всему, надолго. Таким образом, ближневосточный кризис косвенно блокирует один из потенциальных альтернативных маршрутов для региональной торговли и энергетики.
Помимо этого, дестабилизация Ближнего Востока порождает общую неопределённость для инвесторов в любой масштабный региональный инфраструктурный проект. Страховые ставки растут, финансирование становится дороже, горизонты планирования сокращаются.
Региональная безопасность, экономика и политика
Регион, о котором идет речь, обладает колоссальным экономическим потенциалом. Туркменистан располагает огромными запасами природного газа, Афганистан хранит в недрах один из крупнейших в мире сырьевых ресурсов лития и редкоземельных металлов, Пакистан и Индия — рынки с совокупным населением около 1,7 миллиарда человек и острой потребностью в энергии. Однако реализовать этот потенциал мешает именно политическая нестабильность. КПЭК буксует из-за накопившихся долгов Пакистана перед Китаем и проблем с безопасностью. Работа порта Чабахар ограничена санкционным режимом. Газопровод ТАПИ якобы строится, но это неточно. Международные финансовые институты и частные инвесторы не готовы вкладываться в регион, где война возможна в любой момент.
Сочетание афгано-пакистанского военного конфликта, индо-пакистанского соперничества, активности ИГИЛ-Хорасан, российского и китайского позиционирования, а также ближневосточной турбулентности создаёт в регионе исключительно сложную среду безопасности. Ни одна из крупных держав не заинтересована в полноценной войне, однако каждая преследует собственные цели, не считаясь с интересами других. Это классическая «дилемма безопасности» в многополярном измерении.
Ключевой угрозой являются не войны как таковые, а хроническое приграничное насилие, теракты и военные провокации, делающие невозможным долгосрочное инфраструктурное строительство. Именно это и является главной проблемой для Туркменистана и его ключевого инфраструктурного проекта — ТАПИ.
Министр иностранных дел Туркменистана Рашид Мередов и министр иностранных дел Афганистана Амир Хан Муттаки инспектируют строительство афганского участка газопровода ТАПИ. Провинция Герат, декабрь 2024 года. Фото: МИД Туркменистана
Переговоры по проекту, а затем и вроде бы начавшееся строительство продвигалось крайне медленно — от первых разговоров в 1994 году, торжественной церемонии закладки первого камня на туркменском участке в декабре 2015-го до формального начала возведения ключевого участка Серхетабат—Герат по территории Афганистана в феврале 2018 года.
Закладывая первый камень ТАПИ в Иолотани, Курбанкули Бердымухаммедов заявил, что газопровод будет запущен в 2019 году. После того сроки неоднократно переносились, пока, наконец, в октябре 2025 года генеральный директор управляющего консорциума TAPI Pipeline Company Ltd. Мухаммедмурад Аманов не пообещал, что поставки газа в Афганистан могут начаться к концу 2026 — началу 2027 года, а переговоры с Пакистаном о заключении ключевых коммерческих соглашений выполнены «более чем на 90%». На текущий момент — это последняя информация о сроках запуска ТАПИ.
Февраль 2026 года перечеркнул все и без того ненадежные расчёты. Открытые боевые действия между двумя транзитными странами — Афганистаном и Пакистаном — делают любое реалистичное расписание строительства бессмысленным. Афганский участок газопровода, не дойдя до Герата, проходит именно через те провинции, где сейчас ведутся боевые действия.
Вопрос стоит принципиально: можно ли достроить и запустить ТАПИ в таких условиях? Ответ, судя по всему, отрицательный. Ни один серьёзный инвестор, ни один страховщик, ни один подрядчик не станет так рисковать. Даже если стрельба прекратится — как она прекращалась после предыдущих перемирий, — каждая новая вспышка будет обнулять прогресс переговоров и строительства.
Туркменистан оказывается заложником геополитики, которую он не может контролировать. Страна не имеет общей границы с Пакистаном и не является стороной конфликта. Но именно пакистанско-афганский маршрут — единственный путь туркменского газа к столь желанным южноазиатским рынкам. Альтернативные маршруты через Иран, через Россию, через Китай обсуждаются, но каждый из них несёт собственные политические и коммерческие ограничения.
В этой ситуации ТАПИ из коммерческого проекта окончательно превращается в проект политический. Его горькая судьба зависит от того, смогут ли Афганистан, Пакистан и Индия когда-нибудь достичь устойчивого мира — и найдётся ли внешняя сила (США, Китай, или широкая региональная коалиция), способная этот мир гарантировать.
Церемония начала строительства участка ТАПИ Серхетабат—Герат состоялась в феврале 2018 года в присутствии президента Туркменистана Курбанкули Бердымухаммедова, президента Афганистана Мохаммада Ашрафа Гани, премьер-министра Пакистана Шахида Хакана Аббаси и государственного министра по иностранным делам Индии Мубашира Джаведа Акбара. В сентябре 2024 года тот же участок начали строить снова — на этот раз присутствовали только Бердымухаммедов и премьер-министр Афганистана Мулла Мохаммад Хасан Ахунд (на фото). Представителей Пакистана и Индии не было. Фото: Ariana News
Туркменистан, старательно делает вид, что придерживается нейтралитета, публично не комментирует военные конфликты и вообще хоть сколько-нибудь серьезные мировые проблемы. Исключение было сделано дважды: в 2024 году, когда Туркменистан заявил о твердой поддержке принципа «одного Китая», и в 2025 году, когда осудил выдуманный российской пропагандой авианалет на резиденцию Президента России со стороны Вооруженных сил Украины (стыдливо не упомянув собственно Украину).
Такое поведение Национального лидера К. Бердымухаммедова объяснить не трудно, ведь он находится в крайне уязвимом положении: его нежно, но твердо держит за горло председатель КНР Си Цзиньпин, а за другой, не менее жизненно важный орган — президент России Владимир Путин. И стоит хотя бы одному из них чуть усилить захват, нейтралитет Туркменистану уже не поможет.
Именно поэтому ТАПИ остается чуть ли не последней надеждой туркменского режима на выживание. Именно поэтому, находясь с визитом в США 16-19 февраля 2026 года, Бердымухаммедов призвал «американских партнеров» по достоинству оценить перспективы участия в строительстве газопровода. «Проект ТАПИ имеет огромное значение в контексте политической стабильности и экономического благополучия, обладает инвестиционной привлекательностью...» — рассказывал Бердымухаммедов в интервью телеканалу «Аль-Арабия».
Призыв прозвучал за неделю до того, как Пакистан фактически объявил Афганистану войну. А «американские партнеры» официально заявили, что поддерживают действия Пакистана в его борьбе с торрористами. А ТАПИ… Ну, видимо, опять не судьба.
